Downloaded from YTS.MX
Official YIFY movies site: YTS.MX
Сожалею ли я о чём-нибудь? Да, чёрт возьми.
Но это чувство, кроме всего прочего,
мотивирует меня преодолевать сожаления. Избавляться от них.
В этом мне помогает живопись. И я пишу, потому что физически их не вытеснить.
Они исчезают!
Всё эта чертова штука под названием «время».
Раз — и их нет.
Я это вижу как…
Это как в поезде.
Смотришь в окно, мимо проносятся пейзажи.
Как фотографии.
И ты к этому больше не вернешься. Так и в жизни.
Образы мелькают и уносятся прочь.
Вот и всё — их нет.
РОККИ Я НЕ ЗЛЮСЬ. Я…
СЛАЙ СТАЛЛОНЕ
Остановиться очень легко.
Я думал: «Надо сделать что-то мощное».
Всё становится каким-то пресным, затертым.
Я чувствую, что выдыхаюсь, чахну,
как старый инжир, упавший с дерева. Ты иссыхаешь.
Сколько еще я буду на виду? Лет 20? Я не хочу почивать на лаврах 20 лет.
Я сказал себе: «Не хочешь забыть вкус жизни?
Уходи».
Поэтому я решил двинуться на восток.
Хочешь встряхнуться по-настоящему? Тогда возьми свой дом или свою историю,
скомкай и…
Что за человек Сильвестр Сталлоне?
Художник, писатель, поэт, актер, мировая знаменитость.
Как это произошло?
Слай — человек, который всегда идет своим путем.
И если этого пути нет, он его проложит.
Он сделал себя сам.
Он не производил впечатления великого актера.
У него не было явной харизмы.
Но он изобрел кое-что другое.
Актер, который сам пишет и сам режиссирует.
Он не был первым, кто к этому пришел,
но до него этого не делал никто из суперзвезд.
Он прекрасно понимал, чего от него ждут люди.
Я был поглощен историей Сталлоне, как если бы это была моя собственная.
О такой карьере можно было только мечтать.
До него никому не удавалось
стать звездой сразу трех франшиз.
Это невероятный талант.
И это не случайность.
А у вас есть кассеты, которые вы нашли, когда собирали вещи?
Да, они тут.
Посмотрим.
Это «Нью-Йорк Таймс».
Давайте поступим вот как:
я начну с цитаты из вашего пресс-релиза,
а вы продолжите с того места, где я остановлюсь.
«Сильвестр Сталлоне родился в Нью-Йорке в суровом районе Адская кухня
знойным летом 1946 года».
Офигеть.
Никогда и ни за что бы не подумал, что вернусь сюда.
Я родился в Адской кухне. Я был Нью-Йорком.
Я не приезжал сюда 65 лет.
Вы здесь живете?
Нет, я с 45-й.
- Да? - Ага.
- А я тут жил. - Вы жили в этом квартале?
- Да. - И как вам район в те времена?
- Сурово. - Да?
- Ну а как? Это же была Адская кухня. - Ну да.
Помню, окно всегда было открыто.
Начинаешь понимать человеческую природу,
когда наблюдаешь за жизнью.
Ты смотришь фильм.
«Когда нарисуешься?» — «Завтра приду».
«А ну, закрой окно!»
Тут все перекрикивались.
Помню, отец всегда носил итальянскую футболку,
она была как из пьесы Артура Миллера.
«Вид с моста» — это моя жизнь.
Отец приехал в Нью-Йорк и встретил тут мою мать.
Мужской парикмахер, метивший в «косметологи»,
потому что там платят больше денег.
Наш отец еще и очень комплексовал,
ведь он вроде не получил образования.
ФРЭНК СТАЛЛОНЕ-МЛАДШИЙ БРАТ
Он взрывался по любому поводу.
Мать тоже не церемонилась.
Она умело управлялась со старой расческой и щеткой для мытья.
Ее длинные ногти никогда не ломались: «А ну, иди сюда!»
Моя мать продавала сигареты в клубе «Алмазная подкова» Билли Роуза.
В семье водились деньги в основном благодаря ей.
Отец говорил, что она боялась заводить детей.
Даже на девятом месяце беременности она моталась по городу на автобусе.
И у нее начались схватки.
Кому-то хватило ума высадить ее из автобуса,
и ее отвезли в больницу для неимущих.
Именно там я и увидел свет.
А после тяжелых родов у меня оказались парализованными
все нервы с левой стороны рта.
Этот оскал у меня с рождения.
Она была довольно эксцентричной, яркой,
очень резкой и непредсказуемой.
Да, от отца я отчасти…
…унаследовал тяжелый нрав,
это очевидно.
Мать с отцом были как огонь и порох.
Лежа в постели, ты постоянно слышишь, как они орут друг на друга.
Мой отец…
Меня сковывал ужас, я физически ощущал, как дрожат стены.
Думаю, родители были так поглощены собой и своими делами,
что нас просто спихнули.
Большую часть времени
я жил в школьном общежитии.
Примерно 12 месяцев в году.
Дома я не появлялся — им было не до меня.
Они оба работали.
Мне говорили: «О тебе не заботились, тебя обделили вниманием».
А я думал: «Да, так и есть».
И, возможно, я искал заботу и внимание в уважении и любви незнакомых людей.
Это чувство, когда тебя принимают и любят зрители…
Его не утолить.
Я бы хотел быть выше этого, но не могу.
Кинематограф стал для нас бегством от реальности.
Я не вылезал из кинотеатров.
И неважно, что это было, я пересматривал по пять-шесть раз,
а домой приходил часа в четыре.
Меня манила эта жизнь, ее идеалы.
Величие — нелегкий труд, который торжествует над злом.
Я всегда преклонялся перед героями. Я бы хотел спасти автобус с детьми.
Вот кем я хотел быть. Я хотел быть тем, кто…
Кто спасает людей.
Я оставался один в родительской комнате,
там было дешевое зеркало из «Вулворта» за три доллара.
Я целый день торчал перед ним,
изображая всякое, притворялся кем-то. Когда кто-то пел, я беззвучно повторял.
Сходив на «Подвиги Геракла»,
я дома пытался подражать Стиву Ривзу.
Этот момент в «Геракле и царице Лидии»,
когда он обрушил колонны храма, это…
Он невероятно красив, хорошо сложен, идеальный образец настоящего мужчины.
Вот оно.
И я решил: «Это мой путь».
У меня появился образец для подражания и поклонения.
Да исполнится судьба моя!
Мой отец понял, что в Нью-Йорке ему ничего не светит,
и мы переехали в Мэриленд.
А потом их брак рухнул.
Я как-то пришел из школы, а дома никого нет.
Мать просто ушла.
Они начали судиться, это был кошмар.
Я поехал с матерью в Филадельфию, а брат остался с отцом в Мэриленде.
Глухая глубинка, звенящая тишина, где-то далеко на выселках,
и вокруг одни лишь лошади.
Не знаю почему, но лет с пяти-шести я просто обожал лошадей.
Не каких-то породистых, а тех, что покупал отец.
Долларов за 20–25.
Денег у него было немного,
но он как-то влился в команду по поло.
И там у всех были прекрасные лошади, отличные трейлеры, ранчо.
А у нас была… помойка.
Почти все наши лошади болели.
Некоторые, если резко осадить, слепли.
Я начал играть в поло, но на любительском уровне.
Однако я учился, постепенно начал делать успехи.
И в 13 лет мне дали рейтинг. Я хотел попасть в национальный рейтинг.
Моему отцу
это не особо нравилось.
Как-то посреди игры
я собирался нанести удар
и делал всё правильно,
а он заорал: «Слишком сильно ее тянешь!»
Я ему: «Я знаю, что делаю».
«Нет! Ты не умеешь ездить верхом!» Кричал с трибуны.
И вот я остановил лошадь, приготовился к очередному удару,
а он соскочил с трибуны, подбежал, схватил меня за горло
и швырнул на землю.
Потом взял лошадь и увел ее с поля.
А я лежал там и думал: «В жизни больше не сяду в седло».
Отец, который меня воспитывал,
был, знаете ли, тяжел на руку.
Так что терпеть сильную боль было привычным делом.
Моим жизненным кредо стало:
«Я не сломаюсь».
Что бы он ни сделал, я не сломаюсь.
Думаю, отец ему завидовал.
Мой брат был проблемным малым.
Прогуливал школу, дрался.
Он не был хорошим учеником, его выгнали из всех школ.
За 12 лет я сменил 13 школ.
В военной школе я не продержался и месяца.
Он был неисправим. С ним были одни проблемы.
Его перевели в школу Деверо, это заведение для трудных подростков.
Именно там он внезапно почувствовал вкус к актерству.
А в колледже к актерскому мастерству он стал относиться уже серьезно.
Была возможность пройти прослушивание, и я даже не знаю, почему на него пошел.
«Смерть коммивояжера».
И меня взяли.
Стоя на сцене, я чувствовал…
Я совсем не нервничал.
Я чувствовал, что контролирую ситуацию, потому что мне это дается легко.
Там был один гарвардский профессор, который сказал:
«Ты мог бы сделать на этом… карьеру». Я ему: «Да ладно!»
А он: «Да. Тебе стоит этому поучиться. В тебе что-то есть».
И тот момент
определил мою судьбу.
Когда я приземлился в Нью-Йорке, как раз проходил Вудсток.
Я сказал: «Пора засучить рукава».
Я не знал, что это за город. Не чувствовал себя его частью.
Я был очень одинок и сосредоточен на том,
чтобы найти свой путь.
Я мотался по улицам.
Я знаю, как здесь выжить.
Я спал у дверей, на остановках, на вокзалах и в библиотеках.
Я знаю, что такое продрогнуть до костей.
Я обивал пороги агентств.
Обошел все до единого: «Хочу быть вашим клиентом».
«Нам ничего не надо».
Я подсовывал фото, а они его выпихивали.
Мне говорили:
«У вас неразборчивая речь, нависшие веки… У вас то, у вас сё».
Лучшее, на что можете рассчитывать: полуголые роли на задворках Бродвея.
Мне предлагали только эту дрянь, и это было ужасно.
Мне говорили: «Не получится. Может, статистом».
Сперва я приободрился, но потом заметил…
Каждый раз на пробах мне давали роль какого-то хулигана.
- Осторожно! - Прости, дядя.
Ему не давали заметных ролей.
Предлагали работать то за кулисами,
то с реквизитом, никакого уважения.
ДЖОН ГЕРЦФЕЛД РЕЖИССЕР
Я был всецело поглощен собой, варился в собственном соку,
как, собственно, и Джон.
Слай не мог получить то, что хотел,
поэтому он начал писать и создавать это.
И он был не из тех,
кто продумывает, готовится… Он делал!
Я решил, что больше не хочу играть.
Возможно, лучше выразить свое разочарование на бумаге
и писать сценарии.
Я устроился билетером.
Теперь можно было смотреть фильмы весь день.
Я достал дешевый портативный магнитофон
и стал записывать саундтрек и диалоги.
Дома я пытался заменить диалоги.
Это стало моим основным занятием.
Я писал несколько лет, пока не написал 15 или 16 сценариев.
Мы с Джоном были не на одной волне.
Я хотел писать и создавать свое, а он — свое.
Каждую пятницу, субботу и воскресенье
мы проводили за бутылочкой сидра.
Никогда не ходили по барам, ресторанам, клубам. Мы сочиняли.
Мы обсуждали
не только стремления и мечты, но и фильмы.
Мы проникали,
каким-то образом пробирались в каждый кинотеатр в Нью-Йорке.
Без билета. Не купили ни разу.
Мы не допускали мысли о том, что можем потерпеть неудачу.
«А что, если мы не сможем?» — этот вопрос никогда не звучал.
Мы были целеустремленными, непоколебимыми и преданными идее…
«Да, для нас должно быть место, мы же такие странные».
Надо было где-то приткнуться, что-то делать, творить свою судьбу.
И мы решили снять фильм под названием «Лошади».
Ковбой и индеец поднимаются из могил через 100 лет после того,
как их повесили.
Берут машину и едут в Мэриленд.
Мы арендовали оружие.
Мы стреляли по машине настоящими патронами.
Вообще без тормозов!
Его отец перевоплотился в шерифа, который вызвался нас выследить.
Мой отец в фильме, и он в них стреляет.
Больше всего ему понравился момент, где он нас убивает.
«Я хочу подстрелить тебя, а потом подойти и добить».
Это ли не что-то личное? Немного по-библейски, да?
Это немое кино. Я спросил: «Слай, почему нет звука?»
«Не по карману».
То есть вы хотели продать немое кино в 1971 году?
Неважно, если такого раньше не делали.
И у него, самое главное, был голос. Он хотел, чтобы его услышали.
В старших классах меня считали
олицетворением того, как не надо писать.
«Сильвестр, почитаешь нам?» — «Нет, спасибо!»
«Нет, ты почитаешь, а то желающих нет».
Отвержение дает мне силы.
Это вызов.
Ты примешь то, как они оценивают тебя, или дашь себе оценку сам?
Слай всегда хотел быть актером,
но ему всегда приходилось писать.
Он хочет быть актером,
и надо, чтобы кто-то дал ему роль.
УЭСЛИ МОРРИС КРИТИК
Он не брал готовое. Он изобретал,
потому что ничего готовое ему не подходило.
Я бросил актерство. Меня всё это достало.
Но Джон Герцфелд попросил меня помочь ему с прослушиванием.
В зале был парень, который наблюдал за классом
и который стал сценаристом и режиссером «Лордов из Флэтбуша».
Это положило начало.
Просто надо оказаться в нужном месте в нужное время.
Мы познакомились в «Лордах из Флэтбуша».
ГЕНРИ УИНКЛЕР
Мы были просто очень странной парочкой.
Он еврей,
интеллектуал из Лиги плюща, а я…
Я — это я.
Понимаете?
Не найти еще двух людей
с настолько разным культурным бэкграундом.
Он привел меня в свою квартиру где-то в районе Лексингтон-авеню.
Лифта не было, зато был огромный пес.
Он закрасил окна черным цветом, чтобы ему ничего не мешало писать.
Я прочитал сценарий, он был довольно упрощенным.
И тогда я попросил, чтобы мне разрешили импровизировать.
Например, там, где я сижу позади девушки.
«Мистер Розьелло, что вы делаете?»
«Не знаю, просто сижу. Я пододвинулся, потому что солнце светит в глаза.
Слепит, ничего не вижу».
Учитель продолжает урок, а я пододвигаюсь к девушке вплотную.
Приобнимаю ее. «Мистер Розьелло!»
«Это мистика! Солнце меня преследует. Куда я — туда и оно!»
Несу чушь, полная импровизация.
И я понял, что это мне дали карт-бланш.
Я буду говорить всё, что захочу, на протяжении всего фильма.
Слай постоянно переписывал сценарий,
совершенствуя сцены с его участием.
КВЕНТИН ТАРАНТИНО
В «Лордах» мы впервые слышим голос Сильвестра Сталлоне до «Рокки».
Я считаю, лучшая сцена в фильме, если не одна из лучших в кино 70-х, —
это момент, когда его девушка Мария Смит
убедила его купить кольцо, которое этому оболтусу не по карману.
Сейчас отсюда вышла девушка.
Если еще раз покажешь ей кольцо за 1600 баксов,
знаешь, что будет написано на твоей могиле?
«Я был настолько тупым,
что показал Фрэнни Малинканико кольцо за 1600 баксов».
Стэнли — интересный персонаж, но он необязательно должен нравиться.
Он же просто…
Он болван, но в этой сцене он нас в себя влюбляет,
ведь тут мы видим,
насколько сильно он на самом деле любит Фрэнни.
Здесь мы знакомимся с мелодией и ритмом или звуком
речи Сильвестра Сталлоне.
Чёрт.
В тот момент я раз и навсегда осознал,
что мою судьбу предрешит ручка.
Я знал, что мне трудно пройти кастинг и получить не хулигана, а другую роль.
Я сказал: «Ладно, это правда. Я такой».
Но при этом я еще и милый, добрый, этакий лопушок.
Если это совместить,
получится отличный персонаж.
У меня не было такой возможности, пока не появился Рокки,
но предшественниками были Стэнли Розьелло и «Лорды из Флэтбуша»,
где я увидел громилу в косухе,
с сальными волосами, с сигаретой в зубах,
но он нравился.
Одно потянуло за собой другое.
Если бы не эта роль, если бы не хорошие отзывы,
у меня не было бы 1300 баксов,
чтобы взять машину за 40 долларов и на 11 дней уехать в Голливуд.
БУЛЬВАР САНСЕТ БЕВЕРЛИ-ДРАЙВ
В Лос-Анджелесе я знал только Генри Уинклера,
знаменитого Фонзи из «Счастливых дней».
Машина заглохла на перекрестке с Вайн, просто бах — и всё, словно провидение.
Первым делом я позвонил Генри.
«Слушай, подбери меня.
Машина заглохла. Я прямо посреди бульвара Сансет».
Я сказал: «Сейчас буду».
Я взял его
и эту огроменную псину,
а еще уйму одежды в чемоданах, которые он умудрился впихнуть в машину.
Он не мог отвезти меня с женой и собакой к себе домой.
Он махнул в сторону мотеля,
в котором я в итоге провел трое суток.
А потом я нашел какую-то дыру где-то в дебрях Долины
в квартале от бульвара Бальбоа.
ГОЛЛИВУД
Так…
Меня представили Джину Кирквуду, исполнительному продюсеру,
мы переговорили, и я озвучил ему свою идею с «Рокки»,
мы ее обсудили, и — вуаля! — зеленый свет.
Свою роль сыграл целый ряд событий и необычных обстоятельств.
У меня был очень скромный послужной список, так что это…
Нулевой список.
…череда чудных ошибок и благосклонность судьбы.
Да, это всё упрощает.
Я был там на прослушивании,
и дела шли, прямо скажем, не очень хорошо.
Я уже выходил из комнаты, но замешкался в дверях,
повернулся и сказал:
«Кстати, я немного пишу».
А он мне: «Серьезно? Вернись-ка».
Я начал писать.
Это было нечто в духе «Злых улиц».
История о суровых улицах и человеке, выбивающем деньги у должников.
Я пишу страницу за страницей, пес сидит на столе,
я работаю, курю сигарету за сигаретой и заливаю в себя кофе.
И всё складывается.
Идет как по маслу.
Но была проблема…
…с бандитской жизнью Рокки.
В то время текст набирала моя подруга.
Она расплакалась со словами: «Я ненавижу Рокки.
Он жестокий.
Он бьет людей, избивает их».
Я сказал: «А что, если до этого не дойдет?
Например, он мог бы, но не стал этого делать».
«Было бы здорово».
«Может, у него будет девушка?»
«Да, так лучше».
Я отлистываю.
И начинаю линию с девушкой.
Но теперь он не боец,
а просто парень, тут нет никакой фабулы.
Он просто парень, маргинал, никчемный боксер.
Никчемный боксер!
Это же как «В порту»,
он мой Тэрри Маллой.
Бах! Скорцезе, фильм «Злые улицы».
Перемешай и закрути по-своему.
И когда он стал бойцом, пазл сложился.
У меня было 106 долларов, аренда — 300.
Передо мной встала дилемма. Как говорится, финансы поют романсы.
Я написал его за три дня.
Потом, конечно, я его переписывал и не раз.
Я пишу, не обращая внимания на процент брака.
Я знаю, процентов 90 пойдет в утиль,
но для меня крайне важно видеть начало, середину и конец.
Продюсеры говорят:
«Мы хотим пригласить Райана О'Нила, он любит бокс. Или Берта Рейнолдса».
А я им: «Нет, я пишу это под себя».
Они отчаянно хотели от вас избавиться
и предлагали огромные отступные, лишь бы вы не снимались?
Всё верно. Сумма дошла до 265 тысяч долларов.
- Чтобы вы не снимались. - Именно.
Я знал, что если отступлюсь даже за 500 тысяч долларов,
то, когда эти деньги потратятся, я очень пожалею, что продался.
Что более здраво?
Жить в иллюзиях
с призрачной надеждой, что ты мог бы прославиться,
или иметь реальный шанс прославиться,
но упустить его и осознать, что потерпел крах?
Я думаю, что проще жить в иллюзиях
и говорить: «Будь у меня такой шанс, я бы их всех заткнул за пояс».
Когда я впервые вошел в тот трейлер
с морозных улиц Филадельфии,
я знал, что это момент истины.
Меня спросили: «Сильвестр, ты готов?»
Я ответил: «Я — нет, а Рокки — да».
ТАЛИЯ ШАЙР
Это было необычно.
Мы знали, что происходит.
Все, кого я выбрал, выпали из проекта,
и им на замену пришли идеальные актеры.
Аполло Крида мог сыграть лишь один человек в мире.
С его голосом, комплекцией и харизмой.
Мы хотели привлечь Кена Нортона, но он не смог, и я подумал: «Ну вот…»
Я верю в божественное вмешательство.
Талию Шайр тоже выбрали в последний момент —
не нашли нужного человека.
Когда она вошла, как только открылась дверь,
на меня словно снизошел свет.
Я к ней подошел,
у нее были иссиня-черные волосы, этот ее взгляд, она смотрела вот так…
Я сказал: «Она самое то».
Я вижу ее в этой роли.
В ней определенно что-то есть.
У меня нет сомнений. Можно без прослушивания.
Это самое то.
И такое происходило сплошь и рядом.
«Рокки» — это не фильм о боксе. Ни в коем случае.
Это притча о человеке, который…
История любви.
…должен быть циником.
История любви.
Но он на это не способен.
История любви.
Это его судьба.
Это его удел.
Скажи это.
Он принимает эту жизнь.
Больше всего на свете он хочет не состариться в одиночестве.
Да скажи уже.
Тот парень так и не добрался до слова «любовь».
- Не смог его произнести. - Нет.
Да, вы правы.
Тогда я не смог этого сказать.
Я сижу и жду, когда начнется съемка сцены с Эдриан на льду.
«Представляешь, нам урезали 300 статистов».
«И сколько осталось?»
«Ноль».
«А сколько дали на съемку?» — «Часа два».
Я подумал: «Хм!
Может, так даже лучше».
Рокки очень наблюдательный, он видит то, чего не видят другие.
И вот они на катке.
Он сталкивается с чувствительностью, взрослением, трансформацией.
Персонаж начинает путь здесь
и двигается вот сюда.
Знаешь, как я начал драться?
- Нет. - Это всё мой отец.
Он не отличался большим умом. Как-то сказал: «Мозгов у тебя не лишку,
так что используй тело». И я стал боксером.
- Понимаешь, о чём я? - Да.
А почему ты смеешься?
А мне мать сказала с точностью до наоборот.
Что она сказала? Что наоборот?
Сказала: «С телом у тебя не задалось, так что развивай мозги».
Так и сказала?
Эдриан была невероятной.
Он написал эту женщину,
задавленную и отвергнутую.
Он привел Эдриан к свободе и красоте.
И любви.
Талия превратила эту киноленту из фильма о боксе в историю любви.
Просто ее парень оказался боксером.
Он наконец-то нашел, за что сражаться.
Не за деньги, а за гордость.
Я хочу, чтобы ты гордилась.
Хочу, чтобы ты сказала: «Это мой мужчина».
И поэтому он говорит в конце:
«Я не просто какой-то пацан с улицы. Плевать, как меня отделают.
Я хочу, чтобы ты гордилась».
Я хочу лишь одного: выстоять.
Вот что мне понравилось в персонаже. Он как-то всегда держал это в себе.
Он никогда ни с кем не делился своим горем или разочарованием.
Всё в себе.
Он дает волю чувствам лишь в сцене, когда Микки выходит из квартиры.
По сценарию я выхожу из туалета, печально смотрю и иду за ним.
Я сказал Джону: «Не выключайте камеры и пишите звук.
Узнаем, сможет ли Рокки за две минуты подвести итог своей жизни».
Мы сделали первый дубль — и вышло отлично.
Оператор спрашивает: «Ну что, это дубль?»
Я ему: «Дубль?
Это была…
Это была импровизация.
Импровизация, и я не смогу это повторить.
Энергии нет. Знаете, это…
Так, что я делал? Я ударил по двери?
Чёрт, надо начинать с самого начала. Что я делал?»
И тогда я подумал о своем отце.
Я хочу быть твоим менеджером.
Мне пришлось выкинуть лучший дубль…
То, что я тебе хочу дать, не купишь.
У меня есть опыт, он выстрадан…
У меня тоже есть опыт, я тоже страдал.
…и заменить его кое-чем еще более щекотливым:
отношениями с отцом.
Мне нужна была твоя помощь лет десять назад, но ты мне не помог.
Тебе было плевать.
Если нужна была помощь…
Если тебе нужна была помощь, почему ты меня не попросил, малыш?
Я просил, но ты меня не слышал.
Когда я это написал, там была всего одна строка,
мне стало ясно: надо говорить о себе.
О себе.
Только от лица Рокки.
Мне было уже почти 30 лет, и я сказал:
«Ты приходишь и предлагаешь услуги? Говоришь о молодости? Какой молодости?
Я получу этот шанс и потерплю фиаско».
Я переживал, что фильм провалится.
«Где ты был, когда ты был мне нужен?»
Если я могу озвучить свое разочарование,
чувство бессилия,
самое забавное, что то же самое испытывают миллионы людей,
которых не замечали, которыми пренебрегали.
Я буду драться!
А ты хочешь смотреть на это у канатов? Хочешь мне помочь?
Хочешь видеть, как я…
Я никогда не смог бы сказать ему это в лицо.
Это было бы слишком неуважительно.
И ты бы не хотел слышать его ответы.
В этот момент зрители думают,
что Рокки списал старика со счетов,
и тут вдруг — бум! —
дверь открывается,
начинает звучать мелодия Билла Конти,
и появляется надежда.
Вот оно. То, чего все всегда хотят:
получить второй шанс, после того как тебя отвергли.
«Идем. Возвращайся».
Бог мой! В этом кинотеатре была премьера «Рокки».
Я там работал билетером.
Первый отзыв из Нью-Йорка от Винсента Кенби был разгромным,
так что я не знал, чего ожидать.
Мы устроили предпоказ «Рокки» за пять дней до проката.
Это был дневной сеанс.
Я сидел с ним рядом, и вдруг он сказал: «Чёрт».
Через 20 минут ушло три четверти зрителей.
Ребята из студии поникли…
Я потихоньку сползаю в кресле: «Чёрт!»
Он совсем упал духом, пробормотал: «Вот чёрт!»
Он решил, что это будет провал.
В день премьеры уверенности у меня не прибавилось.
Здесь состоялась премьера «Рокки».
Помню, я стоял в плаще на той стороне дороги.
Брат тогда сказал:
«Это может быть лучший или худший день в твоей жизни».
А я ответил: «Ну да».
Если это не выстрелит, второго шанса не будет.
Когда все уже были внутри, я зашел на задний ряд и встал там.
Это было чем-то похоже на натюрморт.
Никто не двигается. Зрители ловят каждое слово.
Бум! Не сводя глаз с экрана.
Когда упал Аполло,
все вскочили,
а продюсеры, глядя на это, забормотали: «Матерь божья!»
Зрители погружены в происходящее, будто они болельщики на стадионе.
Мы стерли границы.
Даже на улице было слышно, как в кинотеатре кричат зрители.
Мы думали, что в бою против Крида он станет посмешищем.
Когда Рокки уронил его в первом раунде, это вызвало просто сумасшедший ажиотаж.
Никто не помнит, что Рокки проиграл.
Это совершенно не…
После фильма осталось ощущение, что он выиграл бой.
Это был один из ярчайших моментов
с такой зрительской реакцией на драму, развернувшуюся на экране.
АРНОЛЬД ШВАРЦЕНЕГГЕР
Картина произвела фурор. «У этого фильма есть сердце».
«Невероятные эмоции».
«Я плакала».
«Это так меня вдохновило».
На глазах у зрителей ожила сказка, это было неизгладимое впечатление.
Произошло нечто. Что-то магическое.
Это последнее фото малоизвестного актера.
Обратного пути в безвестность уже нет.
А вот и сам Рокки — Сильвестр Сталлоне!
Это без всякого преувеличения поворотный момент в жизни,
раз и навсегда.
Бац!
И премию получает…
«Рокки».
Звезда «Рокки» — Сильвестр Слай Сталлоне.
Поприветствуйте Сильвестра Сталлоне.
Его чествовали и как актера, и как сценариста,
называли провидцем, награждали всевозможными эпитетами.
И — бах! — вот и всё.
С этого момента он уже ничего не мог сделать не так.
Иногда меня мучают мысли: в чём высокий смысл, стоит ли оно того?
Я переживаю мрачный период, возможно, занимаюсь самообманом.
Я собираюсь с мыслями и любуюсь своим отражением.
Я вроде как живое воплощение того, что произошло с Рокки. То же самое.
Целую неделю
мне приписывали то, от чего я был откровенно далек.
А потом обо мне начали говорить такое,
что, как бы это сказать, несколько раздражало.
Впервые я услышал о «Рокки» в рекламе на радио.
«Время от времени появляется новый актер,
который становится одним из самых обсуждаемых в индустрии.
Так было с Марлоном Брандо, с Аль Пачино, с Робертом Де Ниро.
А в этом году актером, о котором все будут говорить,
стал Сильвестр Сталлоне».
Какой, на хрен, Сталлоне?
Потом я увидел телеанонс.
Сильвестр Сталлоне — это Стэнли из «Лордов из Флэтбуша»?
Это величайший актер со времен Роберта Де Ниро и Марлона Брандо?
Ого! Ладно.
До этого у вас было мало больших ролей, но вы взяли себе главную роль.
Дерзко, не так ли?
Да, и «мало» — это вы мне еще льстите.
Но я подумал, что если потерплю неудачу и кану в профессиональное забвение,
то хотя бы смогу себе сказать: «Что ж, я попытался».
Получится неплохое домашнее видео,
порадую своих родителей.
Через несколько месяцев после выхода «Рокки»
позвонил отец Слая.
«Джон, можно я заеду? У меня есть сценарий.
Это настоящий "Рокки"». — «В смысле?»
«Я написал настоящего "Рокки"».
«Сценарий фильма?» — «Да».
«Ты показал его Слаю?» — «Нет, прочти ты.
Может, снимешь его». — «Нет, Фрэнк…
Лучше покажи его Слаю. Хотя, думаю, эта тема уже раскрыта».
Он всё еще соперничал со Слаем.
«Я пишу сценарий для фильма "Санни"».
Слай спрашивает: «О чём он?» — «Про сына Рокки».
Слай говорит: «Нельзя. Это мой проект».
Отец завидовал. Я спросил: «Чему ты завидуешь?
Он работал как проклятый. Ты ему не помогал».
Успех может разрушить семейный уклад.
После выхода «Рокки» мои карьерные перспективы рухнули.
В одночасье я стал братом Рокки.
Ему было тяжело.
Брат — творческий человек, и мой успех его сильно травмировал.
Никто не ожидал, что он станет американским идолом.
Как только исполняется твоя мечта, ты понимаешь, что мечтал не об этом.
На самом деле моя мечта…
Я себе не так это представлял.
Это похоже, пожалуй,
на ураганный ветер,
против которого ты постоянно идешь, пытаясь преодолеть разочарование:
«Чёрт! Я думал, взойдя на вершину горы,
увижу там
голубое небо».
Куда там!
Воздух более разреженный. Куда ни шагнешь — опасно.
Вокруг почти никого, так что там довольно одиноко.
Порой итог восхождения — это не то, чего ты ожидал.
Думаю, когда после выхода «Рокки» Сталлоне проснулся знаменитым,
обратная сторона звездности стала для него неожиданностью.
«ДИНА!» О ПРЕМЬЕРЕ ФИЛЬМА «КУЛАК»
Это голливудское шоу «Дина!».
Он не ожидал, что люди скажут:
«Повтори, докажи, что это не случайность».
И сегодня к нам на огонек заглянул Рокки — Сильвестр Сталлоне.
Это ваш второй фильм, и весь мир замер в ожидании:
что будет с Сильвестром Сталлоне.
- Да. - Было ли это разовым озарением?
РОККИ, ЧТО ДАЛЬШЕ?
После «Рокки» люди ожидали от меня несколько большего, чем следовало бы.
В моих способностях сразу начали сомневаться.
Я перебрал много неинтересных сценариев.
Потом появился «Кулак».
Наконец-то что-то непохожее на «Рокки».
Это фильм о борьбе за права американских рабочих
и рождении влиятельного профсоюза грузоперевозчиков.
Я считаю, что это потрясающая одиссея.
Этот проект в русле «Рокки» стал для него мучительной попыткой
одновременно и развить эту тему,
и отойти от нее.
Сталлоне в то время был суперзвездой.
ГОВОРИТ НОРМАН ДЖУИСОН
Прежде всего он хотел переписать картину.
Проблемы с некоторыми его фильмами в большей мере связаны с тем,
что у него было четкое понимание того,
чего ждет от киноленты зритель, но это шло вразрез
с мнением тех, кого нанимали студии, для воплощения его замыслов.
ГОВОРИТ ДЖО ЭСТЕРХАЗ
Слай не хотел умирать в конце фильма.
Думаю, это абсолютно неправильно: в конце фильма он убил героя
и позволил злу одержать верх.
Это недопустимо. Да, в жизни так часто бывает,
но, когда люди идут в кино,
порой они рассчитывают увидеть торжество справедливости.
Рекламируя «Кулак» в интервью «Плейбою»,
он заявляет, что даже не помышляет о возможном провале,
что этому не бывать,
что он попросту не может потерпеть неудачу.
Недочеты есть, но фильм мне понравился,
хотя многие критики со мной не согласны,
и Сильвестр воспринял это в штыки.
ДРЯНЬ
Когда они переиначили название фильма, обозвав его «Дрянь»,
для меня это стало личным оскорблением. Я вложил душу в фильм.
И нашлись люди, которые в 500 словах полностью обесценили мою работу.
Я бы с удовольствием встретился с ними в темном переулке.
Успех «Рокки» и ошибки «Кулака»
вдохновили Сильвестра Сталлоне на создание собственного фильма,
где он сценарист, режиссер и исполнитель главной роли.
По замыслу «Адская кухня» появилась до «Рокки».
Я написал ее сценарий в 1972 году,
но она никого не заинтересовала,
что несколько странно, поэтому я переключился на «Рокки».
Потом дошли руки до «Адской кухни»,
где снова появился ринг.
Я сделал фильм не таким серьезным, как «Рокки». Скорее развлекательным…
Дождь, цвета и персонажи —
это слегка за рамками обычного рестлерского поединка.
Я был молод и пытался сделать что-то глубокое и развлекательное.
Я не особо изучал эту тему
и не осознавал, что это довольно нишевое кино,
не для широкой аудитории.
Всё какое-то странное: и атмосфера 1946 года,
и музыка, и так далее.
Я готовился
к оглушительному провалу. И не зря.
Он не ожидал, что провалится «Кулак».
Он не ожидал, что критики, вознесшие «Рокки»,
разнесут «Адскую кухню».
Он плохо это воспринял,
начал выходить из себя,
лезть с ними в драку.
Иногда я просыпался и говорил себе: «Всё еще впереди».
А порой опускал руки: «Я выдохся, иду вслепую. На этом всё».
Это как ввязаться в драку со словами: «Ну не знаю…»
Но я понял, что это пройдет.
Надо просто стиснуть зубы, не дать тревоге тебя одолеть.
Этот страх, всё это — часть игры.
Именно поэтому она интересна — должен быть страх.
История успеха персонажа Рокки Бальбоа
удивительно похожа на историю успеха кинозвезды Сильвестра Сталлоне.
Сейчас Сталлоне завершает работу над картиной «Рокки II»
как сценарист, режиссер и актер.
С виду не скажешь, что он переживает из-за рисков, сопутствующих сиквелам.
Напротив, Сталлоне, как всегда, излучает уверенность.
Джон Эвилдсен хотел изменить Рокки:
он пошел вразнос, начал пить, принимать наркотики.
У него звездная болезнь, он покатился по наклонной.
Но он из другого теста.
Он продолжает усердно работать и увлекает всех вокруг за собой.
Он самый настоящий идеалист.
Джону Эвилдсену не понравился сценарий «Рокки II»,
и режиссером стал я.
- Не знаю. - Сделаешь заявление, Рокки?
Не знаю. У меня нет слов.
Не напирайте!
«Рокки I» и «Рокки II» произвели столь мощный эффект,
потому что Сталлоне смог рассказать свою историю.
Он транслирует историю своей жизни через Рокки и Аполло Крида.
Аполло Крид мечется по дому, зачитывая гневные письма своей жене.
Так, возможно, сам Сталлоне метался по своему дому,
зачитывая отзывы на «Адскую кухню».
Он под лупой пересматривает всю концепцию успеха
в той или иной мере.
Эта история в каком-то смысле лучше первой,
потому что взывает к еще лучше узнаваемым темам.
Рокки был одиночкой, теперь на нём лежит ответственность другого рода.
Такого рода ответственность и проблемы
знакомы каждому, кто был женат или подумывает о браке.
Никто не думает, что «Рокки» — семейные фильмы,
однако красной нитью в них проходят взаимоотношения между Рокки и Эдриан.
На одной чаше весов — его отношения и создание семьи,
а на другой — работа, которую ему надо делать.
Когда ты пришел? Я думала, ты на работе.
У меня больше нет работы.
Меня сегодня…
Меня выперли.
Что случилось?
Ты откажешься от своей судьбы
ради «обета», который дал?
Что будешь делать?
Не знаю. Подумываю… вернуться в бокс.
Ты же можешь быть кем угодно.
Ну…
Я же боец.
Не блестящий, но это моя стезя.
Рокки, ты дал слово, что больше не будешь драться.
Вы видите его в самый отчаянный момент. Он в этом ужасном, тесном подвале.
Под светом лампы.
В этом человеке есть нечто…
Ему суждено что-то сделать.
Но его сдерживают.
А причины ему чужды.
«Я не просил тебя перестать быть женщиной —
и ты не проси меня перестать быть мужчиной».
Этим он говорит: «Я люблю эту женщину,
но она не полюбит того, кем я стану, если хотя бы не попробую».
«Рокки II» снова произвел фурор.
Он собрал вдвое большую кассу по сравнению с первой частью
и вызвал переполох во всём мире.
И люди начали за ним гоняться.
Надо сказать, Слай очень быстро поднялся
по карьерной лестнице в шоу-бизнесе.
Очень немногим актерам хватает выдержки продюсировать и быть режиссером.
В этом процессе надо быть 24 часа, 7 дней в неделю.
Создание кинофильмов — это то, что я понимаю и принимаю.
Но за это приходится платить высокую цену.
Когда ты по-настоящему отдаешься кинематографу,
играешь, пишешь, режиссируешь и продюсируешь,
это съедает всё время.
Семье достаются лишь жалкие крохи.
«Как дела?» — «Не хочу говорить».
Это реальность. А приходишь домой — там всё не так.
Это ужасный парадокс.
Когда ты моложе… «Наполним дом искусством, дети!»
Что ж, вот он полон.
У детей своя жизнь,
и ты остаешься в этом огромном, пустом…
Просто тебе это
больше не служит
источником вдохновения.
Я не двигался — не было… Душа сама не просит прекрасного.
Чтобы сменить эту привычную парадигму,
каждый раз приходится снова делать над собой усилие.
Снимать продолжение трудно. С каждым разом всё сложнее.
Это всегда выматывает. Все постоянно тебе что-то советуют,
потом начинают критиковать, и ты задумываешься,
стоит ли это удовольствие таких мучений.
Каждый фильм дается всё труднее,
поскольку тебе уже не хватает новизны, которая есть у голодного творца.
Перед «Рокки III» меня охватил страх.
Может, я не тот, кем был. Что, если мне просто повезло.
Уже нет того азарта.
Хороший проект, хорошие деньги. С тобой начинают носиться.
Агенты тебя обхаживают, лишь бы ты не бросил фильм.
Всё в порядке, всё безопасно.
И вскоре ты начинаешь понимать:
«Я делаю какую-то ерунду,
потому что слушаю других людей».
Спустя годы думаешь, что ты победитель, но это не так.
И «Рокки III» был тому примером.
У нас есть машины, есть деньги.
У нас есть всё, кроме правды. Где, чёрт возьми, правда?
Мне страшно!
Ясно?
Ты это хотела от меня услышать? Мне страшно!
Что?
Вы не услышите от бойца:
«Мне страшно. Я трус».
Но она всё переворачивает: «Мне тоже страшно. Бояться не зазорно».
И вот уже это может дать смелость.
Может, это смелость не делать то, что тебе говорят другие:
твой менеджер, люди, которые тебя обрабатывают.
Может, смелость — это другое. Как насчет того, чтобы дойти до конца?
Я сказал: «Слай, послушай себя хоть немного.
Доверься своим инстинктам».
У меня было много идей, я хотел задействовать Мистера Ти,
хотел использовать песню «Глаз тигра», хотел пригласить Халка Хогана,
но слышал в ответ лишь одно:
«Это же нелепо!»
Я говорил: «Знаю, это нелепо,
но это театрально, это интересно, это свежо».
Я перфекционист. Я шлифую до блеска.
Я просто пытаюсь превзойти себя, преодолеть свою неуверенность.
Я перестаю волноваться о возможном провале,
ведь я знаю, что даже если для успеха пришлось чем-то поступиться,
то ты хотя бы продолжаешь идти вперед — и это хорошо.
На 90% это путешествие сумбурное и муторное.
Чтобы добраться до золота, надо долго копать.
Можно и не найти золотую жилу, но это лучше, чем ничего не делать.
Он не теряет желания творить.
И не сидит сложа руки.
Он не скажет:
«Я сожалею… Я мог бы… Надо было мне… А вот если бы я…»
Он всегда знал, какова его цель.
Всё это не случайность.
А вот героем боевика он стал случайно.
Изначально Рэмбо был маньяком-убийцей,
озлобленной жертвой войны,
которая его переломала.
Он никак не может реабилитировать себя в глазах Америки.
Я сказал: «Если я за это возьмусь,
то хочу переписать сценарий так, чтобы Рэмбо подошел к самому краю».
Привнести в какой-то мере лютую ярость, которая меня даже шокирует.
Когда есть лишь это искаженное лицо
и ярость.
Не надо далеко ходить, чтобы понять, откуда это взялось.
Мой отец был Рэмбо. Настоящим.
Ничего не решалось словами.
Обычно всё сводилось к ультиматуму физической силы.
По тому, как он держал вилку… Если он ел вот так…
…значит, тебе влетит.
Держитесь от таких подальше.
Смотрите, это… Это в генах. Как вам взгляд?
Я увидел в этом возможность
снять первый фильм в жанре чистейшего экшена.
Эта кинокартина
прошита сплошной кинетикой.
В ней столько движения,
что у главного героя нет времени говорить.
Этим занимаются Траутман и другие люди.
Вас завораживает этот волк-одиночка,
этот отшельник, который чувствует себя брошенным.
Играя роль, он выплескивает самое сокровенное,
это намного глубже чем то, что написано в сценарии.
Он пишет диалоги, которые не только глубоки и ритмичны,
но еще и создают ощущение импровизации.
Как сценарист Слай обладает уникальным даром:
его диалоги просты и органичны.
За тем, что он пишет и говорит, есть замысел.
Я начал читать о ветеранах, об их историях от первого лица,
о том, что они пережили, что их травмировало.
И я подумал: «Можно было бы взять кое-что из рассказов
о жизни этих 20 разных ребят
и перемешать…»
Рэмбо же не говорил несколько лет,
так что его речь не слишком связная.
Словно вырывающаяся струя пара.
И я припомнил,
как слышал истории об одном парнишке,
чистильщике обуви из Сайгона, который всем предлагал свои услуги.
«Кому почистить обувь?»
Я отказался, он всё спрашивал. Джои сказал: «Мне».
Я тогда пошел взять пива. А в коробке со щеткой была бомба.
«Я тогда пошел взять пива.
А в коробке со щеткой была бомба. Он ее открыл.
Джои… Его тело разорвало на куски.
Он твердил: "Где мои ноги?"»
Мой друг! На мне его внутренности!
Я весь в его крови, пытаюсь его собрать.
Засовываю в него кишки, но они вываливаются.
И никто мне не помогает!
А он повторяет: «Пожалуйста… Я хочу домой…»
«Где мои ноги?» Такое не выдумаешь.
Это далеко не сразу ложится в сценарий.
Мне потребовалось время,
чтобы пропустить через себя все эти истории и превратить их
в этот отчаянный монолог, которого не было в сценарии.
Я читал книгу Дэвида Моррелла.
Смысл книги в том, что после окончания войны
эту супермашину для убийства
очень непросто заглушить и зачехлить.
В «Первой крови» от этой идеи не осталось и следа.
Благодаря Сталлоне Рэмбо не убивает помощников шерифа,
а лишь ранит людей.
По сценарию, в самом конце в меня стреляет полковник Траутман,
и я умираю в замедленной съемке.
Я сказал режиссеру: «Так не пойдет».
Я не хотел, чтобы ветераны Вьетнама, которые посмотрят этот фильм
и увидят, как я умираю, подумали:
«Что ж, мне надеяться не на что».
И я ушел. Они стали кричать, что если я не вернусь,
то нарушу контракт.
ШЕРИФ
Предпоказ был в Лас-Вегасе.
Реакция была настолько плохой, что они склонились к моему варианту,
потому что в то время
по 20 000 ветеранов в месяц сводили счеты с жизнью.
Я сказал: «Я в этом не участвую».
И не собираюсь.
Когда я в 80-х занялся проектом «Рэмбо»,
с этого персонажа началось новое веяние.
Первое, что приходит на ум, — это физическая мощь.
Думаю, Сталлоне стал звездой 80-х во многом благодаря тому,
что это было, скажем так, «десятилетие чрезмерности».
Его тело могло устроить такой хаос, такую бойню…
Зрителям нравилось смотреть, как он выходит за рамки.
Даже когда это было почти пародией на самого себя,
все были в восторге, потому что он был суперверсией себя.
Его единственным конкурентом был Арнольд Шварценеггер.
Слай со своим Рэмбо внезапно вторгся на мою территорию.
Внезапно он стал мускулистым. Все заговорили о его теле.
И это, разумеется, создало конкуренцию.
На тот момент мы были как дети малые.
У кого нож длиннее?
У кого пушка больше? Кто удержит ее одной рукой и…
В таком духе.
И у кого больше мускулов, рельефнее тело, меньше жировая масса?
Мы ломали копья из-за всех этих глупостей.
Сейчас это вызывает у нас только смех.
Мы узнали, что такое мускулы в кино.
Они привлекают в два раза больше зрителей.
Благодаря этому боевики получили
совершенно новый импульс, новое дыхание.
Я прилагал незаурядные усилия, чтобы сделать этот жанр прибыльным,
вывести его на мировой уровень. И мне это удалось.
В Сильвестре Сталлоне есть что-то неотразимое.
От аутсайдера до чемпиона…
Сталлоне приобрел всемирную известность и сколотил целое состояние.
Сталлоне знает себе цену, потому что умеет сотворить хит.
РОККИ
Я всегда отставал от Слая.
Был на шаг позади. Он всегда зарабатывал больше меня.
Через год я тоже вышел на эту сумму, но к этому моменту он уже ушел вперед.
И так далее.
Он поднимался всё выше и выше.
Теперь уже Слай был неудержим.
Не только как актер или режиссер, но как сила в Голливуде.
Ваши поклонники и другие зрители всегда выбирают между Рокки и Рэмбо.
- Вам как актеру не обидно? - Это палка о двух концах.
С одной стороны, обидно, но с другой… найти не одного,
а двух настолько узнаваемых персонажей, которых приняли зрители, —
это дорогого стоит. Это достижение, и довольно необычное.
Я всегда верил в сиквелы,
потому что не всякую историю можно рассказать за два часа.
Зрителю же нравится. Почему не продолжить?
Не следует принижать роль сиквелов.
Ведь в десять раз сложнее придумать то,
что удерживает интерес, приковывает внимание, завораживает.
В «Рокки III» и «Роки IV»
персонаж уже не так похож на реального Сильвестра Сталлоне.
Это уже больше герой комиксов.
И он не только персонаж комиксов,
но еще и сражается с комиксными злодеями,
словно сошедшими со страниц комиксов «Марвел».
Акценты действительно сильно сместились и в какой-то степени дошли до абсурда.
Это уже, можно сказать, подача зрителю Сталлоне-супергероя
в обертке раскрученного бренда «Рокки».
Он дерется, он режиссирует, он пишет,
он делает всё.
А в насыщенном экшеном боевике это очень непросто.
Дольф Лундгрен меня доконал.
Тем вечером мне стало плохо.
Сердце словно билось изнутри о грудную клетку.
А потом давление подскочило до 260,
и все подумали, что я отправлюсь на небеса.
Я очнулся в палате интенсивной терапии в окружении медсестер
и подумал: «Ну всё, занавес».
Дольф отправил меня в больницу,
и это нашло отражение в «Рокки IV»,
когда на тебе уже нет живого места
и ты молишься, чтобы он тебя вырубил, чтобы твои страдания прекратились,
но в глубине души голос шепчет: «Дайте еще один раунд».
Я не унимался, перенес пять операций на спине.
Если дошло до операции на спине, значит, пора завязывать…
…иначе снова ляжешь под нож.
Но меня это не остановило.
Не знаю почему, но я не унимался.
Я всегда оказывался в гуще событий
с применением грубой физической силы. Думаю, можно назвать это насилием.
Мой отец служил в армии и был кавалеристом.
Он служил в кавалерийском полку на мексиканской границе,
где и научился играть в поло.
Я тоже освоил верховую езду и некоторое время занимался
этой гадкой игрой.
Слай стал прекрасным игроком
и, если бы его не кошмарил отец,
мог бы довести личный гандикап до семи.
Поэтому он бросил поло.
Я снова начал играть, когда мне было около 40.
Я сказал: «На этот раз я всё сделаю правильно, папа».
Я соберу суперкоманду с гандикапом десять,
и мы сыграем против друг друга в Веллингтоне на лучшем поле в мире.
Слай Сталлоне показывает миру, как он владеет лошадью и клюшкой,
чтобы произвести впечатление на элиту поло.
Идет игра, всё хорошо.
Я выхожу на ударную позицию.
Отец рядом.
И тут отец
бьет меня клюшкой по спине.
Бьет так сильно…
…что я падаю.
Телерепортеры тут как тут. Меня чудом не затоптала лошадь.
Я с трудом поднимаюсь и…
А он ускакал как ни в чём не бывало.
Сегодняшний день был, наверное, лучшим в моей жизни.
Наконец-то мы сыграли в поло вместе. Всё было на самом высшем уровне.
Как вы заметили, первый и единственный грязный прием в игре
сделал мой отец по отношению к своему сыну.
Вот и всё.
С тех пор я больше не играл в поло.
Я продал всё.
Продал всех лошадей, ранчо, грузовик.
Покончил с этим.
Когда мы рождаемся, мы словно мягкая глина.
Скульптор с натруженными руками начинает лепить, делать вмятины,
которые потом застывают
и остаются в нас на всю жизнь, их так просто не изменить.
И это формирует личность.
Немногие могут их выправить. Нужно потрудиться.
Думаю, в «Рокки V»
он хотел убедиться, что так и не потерял в себе того,
кем он был и откуда пришел.
Он хотел вернуться к своим корням, но сомневаюсь, что он остался доволен.
Работая над «Рокки V», я думал:
«Если бы я всё потерял,
смог бы я оправиться
и начать всё сначала?»
Не без чьей-то помощи.
Я завязал с боксом,
поэтому Томми стал важнее моей семьи,
ведь он может вернуть мне славу.
Это было глубоко личное.
Он прописал в сценарии роль для своего сына Сейджа.
Слай хотел дать ему перспективы, которых сам добился таким трудом.
Помните сцену разговора в подвале с сыном?
Он говорит, что Рокки променял его на бокс.
Это как-то связано с вашим личным опытом?
К сожалению, да.
Ты солгал, что я буду для тебя на первом месте!
Ты врал и мне, и маме.
Я никогда тебе не врал.
- Томми нужна была моя помощь. - Как и мне.
Я пытаюсь взяться за то,
что хотел сделать в реальной жизни,
но так и не смог этого воплотить.
И довольно часто я делал это театрально,
как в сказке.
Если ты хочешь что-то передать, ради бога, передай это своему сыну!
Ее речь, когда я теряю сына и у меня происходит нервный срыв…
«Я не хочу, чтобы мы вернулись туда, откуда начали».
Она меня обрывает.
«Спаси своего сына».
И она права.
К сожалению,
когда ты пренебрегаешь семьей, последствия этого, так или иначе,
довольно плачевны и разрушительны.
Я пытаюсь донести свои убеждения и мнение о том,
что всякое величие, вся эта слава, международное признание
ничего не значат, когда не можешь спать по ночам,
потому что никого рядом нет: ни родных, ни близких.
«Рокки V», возможно, получился слишком личным
и не нашел отклика у зрителя.
Совсем.
Я всем говорю:
«Не читайте вторую половину биографии знаменитости».
Там будет: «И вот когда он достиг вершины
и весь мир лежал у его ног…»
Что ж, дальше начинается упадок.
- Слай! - Слай…
Если бы я знал,
что за всю жизнь мне предстоит сделать 25 фильмов…
…я бы выбрал что-то иное.
И вдруг вы делаете фарс — это разворот на 180 градусов.
Фарс. Это мертвая форма искусства.
Фарс — это не совсем комедия. Это слегка…
Всё очень быстро.
Ты выходишь из своих рамок
и делаешь фарс,
душа этого просит.
Понимаете, о чём я?
Если ты голоден, ты начинаешь искать что-то новое.
Для Слая было вполне естественно попробовать комедийный жанр.
Где вы дальше всего отошли от…
- Самого себя? - Да.
Безусловно… вот здесь. «Стой! Или моя мама будет стрелять».
Этот сценарий предложили и его агенту, и моему агенту.
Прочитав его, я заявил: «Это не мое».
Но не сказал им, что отказываюсь.
Тут же звонят из студии: «Арнольд хочет этот сценарий».
Слай был в бешенстве из-за того, что я увожу у него сценарий,
так что он снялся в этой картине. Остальное — история.
Он снимался в фильмах, в которых ему не было места.
Либо их смысл для него не был очевиден.
В этих кинолентах он самый настоящий Сильвестр Сталлоне.
Вот только обстановка, кажется, неподходящая.
Я не могу отмахнуться от того, кто я есть, но какое-то время пытался.
Все эти комедии хоть и легли в копилку опыта,
но были зря потраченным временем.
Я мог бы распорядиться им лучше.
Думаю, люди были разочарованы:
«Почему бы тебе не делать то, что у тебя получается?»
Вернуться к корням, так сказать.
Меня стали считать вроде как немногословным.
И чем меньше у меня было слов,
тем больше было экшена.
Такое у меня было реноме.
Он и правда этакий герой-великан,
который почти не говорит.
Он главный герой боевика.
Здесь он попадает в тюрьму, тут он оказывается в поезде…
В какой-то момент я сказал: «Ладно, есть экшен, экшен, экшен.
Что ты делаешь?»
Его герои перестали быть персонажами. «Полицейские» восстановили статус-кво.
Я больше не получал удовольствия.
Фильмы превратились в сплошное испытание физических возможностей,
где не осталось места работе над образом персонажа,
когда всё решает только твоя актерская игра.
Я подумал, что пора с этим притормозить,
вернуться к тому, что больше нравится.
Речь о взаимодействии с другими актерами.
Когда «Мирамакс» предложили сняться в «Полицейских»,
мне сказали:
«Будет трудно, придется полностью отойти от того,
кем ты был на экране последние десять лет».
Надо набрать 13 килограммов,
твой персонаж будет заискивающим, раболепным и застенчивым.
Пора показать свое нутро.
Буквально перевоплотиться, поставить всё с ног на голову.
Это шанс напомнить о себе как о серьезном актере.
Я бы хотел знать, что у меня была возможность
поработать с великими актерами и проявить себя.
- Мо, извини. Он вломился. - Простите.
Простите, что врываюсь…
Когда мы снимали сцену с Де Ниро…
Я ждал этого 20 лет.
Все говорили: «Это будет ужасно, будет кровавая баня».
Как это понимать? Вы приходите в мой…
И вот я читаю текст и чувствую,
что Бобби не отыгрывает со мной на все сто.
Я очень хотел, чтобы он отработал моего героя.
Я хотел, чтобы он на мне сорвался, как и подобает,
чтобы я почувствовал, что…
Что играю своего героя как надо. Я должен был выйти оттуда раздавленным.
Я попросил: «Можно отойти от сценария? Попытаюсь залезть ему под кожу».
Итак, мы доходим до последней реплики: «Больше ничем не могу тебе помочь».
Я знаю, что он думает:
«Всё, снято». И начинаю: «Погодите-ка.
Вы же сказали, что поможете, когда мне будет надо,
что я могу прийти и вы…»
Он говорит: «Хватит, всё кончено».
«Ничего не кончено. Я сделал, как вы хотели.
Сделал именно то, что вы просили, а теперь это уже не важно?
Дайте мне шанс. Выслушайте меня…»
«Да заткнись уже, глухой дебил!»
Ты глухой дебил! Я дал тебе шанс, когда можно было что-то сделать.
Я дал тебе шанс быть копом, но ты его просрал!
Вот так! Спасибо, Бобби.
Но фильм провалился. Его не оценили.
Он тащит картину,
но через внешний облик своего героя.
У остальных есть яркие моменты, монологи.
Всё дело в мельчайших деталях, эфемерности его образа.
То, как Сталлоне закрыт, отгорожен от внешнего мира…
Он играет, переживая что-то глубоко внутри себя.
Хотелось бы, чтобы Джеймс Мэнголд больше верил в то, что делал Сталлоне,
потому что эта печаль не случайна.
Думаю, фильм его тяготит.
Не думаю, что он получил по заслугам. Этот фильм принес ему разочарование.
Я начал разочаровываться в себе.
Думал: «Может, это и есть естественный переход к упадку?
Может, это та самая часть пути?»
Невозможно оставаться на вершине вечно.
Я понял, что на данном этапе
важно не изменять самому себе,
стать мастером.
Как художник.
У тебя такой стиль, ты Ротко.
Никто не напишет в стиле Ротко лучше самого Ротко.
Все говорят: «Мы разноплановые, можем быть кем угодно».
Нет, не можете.
У вас есть очевидные слабости и явно сильные стороны.
Сосредоточьтесь на последнем.
Не выжимайте из себя Гамлета, если выглядите, как я.
Он всегда может вернуться к этим двум персонажам,
чтобы получить порцию обожания или снова почувствовать себя
на своем месте.
Он в любой момент может это сделать с Рокки или Рэмбо.
Эти герои всегда будут рядом и всегда помогут ему перезагрузиться.
Фильм «Рокки VI»
я считаю самым главным достижением в своей карьере,
потому что мы снимаем его через 19 лет после «Рокки V».
Рокки пропустил целое поколение. Они выросли и не знают, кто это.
Этот персонаж так много значил для меня и многих других людей,
что я просто не мог расстаться с ним на столь мрачной ноте.
В итоге я целую вечность писал и переписывал «Рокки Бальбоа».
Продюсер сказал: «Только через мой труп.
Этому не бывать». Я обходил студии и везде получал отказ:
«С Рокки покончено, с тобой тоже». Это было жестоко. Никто не брался.
Надо мной смеялись. Даже жена сказала: «Не надо».
Но она не вполне понимала, что я задумал.
Этот фильм был не о боксе.
Я снимал кино о том, как жить дальше,
когда остаешься без того, что больше всего любил.
Символом этого стала смерть Эдриан,
жуткое чувство утраченного, выворачивающее душу.
Ты столько всего не сделал в жизни,
что не можешь жить дальше без…
Ты не достиг того, что хотел, недостаточно сильно ее любил,
разбрасывался людьми, был неблагодарным,
говорил в подвале все эти слова
и сожалеешь об этом.
Я подумал: «У меня этого так много, об этом и будет фильм».
Он всеми силами пытается
избавиться от боли,
от прошлого.
Он говорит: «Пусть мою старую боль сменит новая».
То есть я хочу получить удар —
может, тогда я забуду о том, что было в подвале.
Я говорил со своим сыном о будущем.
И я подумал, что жизнь непобедима. Ты не можешь ее переиграть.
Нужно просто уйти в защиту.
Это вдохновило на фразу: «Самый тяжелый удар нам наносит жизнь».
У меня есть привычка:
добавлять слова.
Мы снимаем сцену,
проходим ее на три четверти, и мне говорят:
«Зачем ты добавил это слово? И без него же нормально».
Это единственный дубль, где оно было абсолютно уместным.
Всё просто.
Посыл прост и понятен.
И в этом нет надрыва.
Ты помещался вот здесь.
Я держал тебя и говорил твоей матери:
«Это будет лучший ребенок в мире».
Он будет лучше всех, кого только можно представить.
Вы видите, что в нём говорит любовь.
Он любит этого парня.
Мир — это не только солнце и радуга,
в нём хватает подлости и мерзости.
И неважно, насколько ты крут,
мир собьет тебя с ног и не даст подняться, если ты уступишь.
Ни я, ни ты, никто другой
не ударит так сильно, как жизнь.
Но дело не в том, насколько силен удар,
а в том, насколько силен ты, чтобы этот удар сдержать.
Сможешь ли ты оправиться и двинуться дальше.
Я давно хотел взять «Рокки I»
и этот фильм, поставить их рядом,
чтобы показать, как скоротечна жизнь.
До 40 лет всё прибавляется, а после 40 — уходит.
Твои дети покидают отчий дом,
твои друзья уходят, кто-то умирает, работа кончается.
Всё уходит из твоей жизни.
Эта фраза из фильма…
«Я так счастлив, что он родился, ведь я могу жить в его глазах».
Думаю, это то, чего отцы ждут от своих детей.
Это продолжение… Это кусочек бессмертия.
Пока он жив, будет жива твоя память,
надежда, что ты сделал что-то правильно.
СЕЙДЖ СТАЛЛОНЕ 1976 — 2012
У вас есть успешная франшиза «Рокки» и успешная франшиза «Рэмбо»,
но в какой-то момент вам говорят:
«Возможно, вы уже староваты для этих ролей».
Потом вдруг агенты говорят: «Ничем не можем помочь».
Пятая стена.
Слушаю ли я их? И как себя ощущаю?
Есть ли порох в пороховницах? Есть ли еще какие-то вещи в подвале?
Да, но я должен сделать это с поправкой на возраст.
Так я пришел к «Неудержимым».
Я был на рок-концерте с воссоединением «золотого» состава.
Говорю жене: «Чёрт, эти парни задали жару!»
Жена на меня смотрит, а я думаю: «То ли еще будет».
Бум!
Выходит парень в «докерсах»,
семейниках с низкой посадкой,
которые он явно давно не снимал, сзади они уже висят гармошкой…
Чёрт возьми, это же гениально!
Все билеты распроданы. А эти ребята на сцене… утиль.
Но тысячи людей пришли посмотреть,
как это сборище некогда великих тряхнет стариной.
Я подумал: «В этом что-то есть.
Надо провернуть это с героями боевиков».
И это стало событием.
Кто скажет, что Сталлоне из «Неудержимых»
уже не тот?
Нет, он часть этого некогда славного коллектива.
«Чёрт. На это надо глянуть хотя бы из нездорового любопытства».
Это отличная идея.
Все эти герои боевиков
из 80-х, 90-х, 2000-х все вместе брошены в один котел.
Удивительно, как в таком возрасте Сталлоне со всем этим справляется.
То, что он прожил так долго, и продолжает этим заниматься…
Он вообще человек? Не знаю.
Нередко герои боевиков получают травмы на съемочной площадке.
Но, думаю, очевидно, что Слай в этом перешел все границы.
По мне, это перебор.
Со мной всё время была рядом семья, и им приходилось нелегко,
ведь я постоянно был в напряжении, все эти травмы,
бронхит, кандидоз, перелом шейных позвонков,
этому не было конца и края.
Они, разумеется, были не в восторге.
Он работает сутками, не спит.
Сегодня снова уходит в ночь.
Он возвращается домой и тут же ложится на операцию.
Честно говоря, после «Неудержимых I» я так и не восстановился.
Я так изгалялся над своим телом, что уже никогда не буду прежним.
Никогда.
Ты думаешь: «А оно того стоит?»
Ты делаешь это, чтобы снискать чье-то одобрение?
Правда? Это как ребенок, который ждет, что папа погладит его по головке.
Постоянное моральное поощрение… Да, так и есть.
Почему вы часто пересматриваете этот фильм?
ЛЕВ ЗИМОЙ
Эта картина напоминает мне об отце.
Ты не позвал меня, не произнес моего имени.
Я бы пришел, приполз к тебе. Сделал бы всё что угодно.
Я не виноват.
Не смей меня винить!
Это самый
выдающийся фильм,
в котором раскрыта тема о том,
что на самом деле лежит в основе потребности человека.
Любить и быть любимым.
Вы не мои!
Меж нами нет родства!
Я отрекаюсь от вас!
Никто из вас не получит королевство. Я не оставлю вам ничего!
Чтоб ваши дети предали вас и сгинули!
Когда тебя отвергают,
любовь — это великая сила.
У меня такого шанса не было.
В моём детстве всё…
Всё было не здорово.
А в моём мире, в мире кино Сталлоне,
могло случиться то, что обычно не происходит.
Этот посредственный боец мог стать победителем.
Мне была дарована возможность превратить эту горечь в то,
что я хотел бы видеть в жизни.
Я хотел бы, чтобы Рокки был моим отцом.
Можешь сидеть и снимать себя. Смотри.
- Вон ведь что! - Здорово, да?
Я сказал: «Папа умирает. Он скоро умрет.
А ты давно с ним не общался».
Люблю тебя.
Смотри не раскисай.
- Ага. - А это Фрэнк.
Я устроил для него встречу с отцом за несколько недель до его смерти.
Иди сюда, сынок.
Это лучший день в моей жизни.
Я люблю тебя, папа.
Он при смерти, я у его кровати. Он шепчет: «Знаешь, Слай…»
«Да, папа». И он мне…
«Ты должен научиться любить и прощать людей».
«Серьезно?
На тебя это только сейчас снизошло, когда ангелы с небес нашептали?»
Он говорит: «Научись…» И начинает смеяться.
Я ему: «Ну ты подлюга!»
Ты мне сейчас говоришь быть добрым,
словно тебя это озарило на смертном одре?
А он: «Ага. Просто запомни эти слова, гаденыш ты мелкий».
«Спасибо, папа».
Мои дети. Когда о них заходит речь, меня переполняют эмоции.
Всегда есть сожаление.
Я…
Я мог бы узнать гораздо больше,
если бы не был так поглощен собой
и общением с другими людьми.
Ты думаешь о том,
что нужно было сделать в этом их возрасте.
А сейчас они уже вот такие.
Чем я был так занят?
Снимал какое-то дурацкое кино,
вместо того чтобы растить их.
Они меня радуют. Они меня печалят.
Они дарят мне эмоции.
Только чуть не потеряв это, понимаешь, насколько для тебя это важно.
Сейчас любовь к моим детям
занимает столько драгоценного времени…
Господи…
Это так
цинично и жестоко.
Это незаметно к тебе подкрадывается: «Ну всё, тебе пора, Слай».
«Я ж только что родился!»
«Нет».
Хотел бы я быть жонглером.
Первоклассным жонглером, который…
Семья, жизнь, дети, жена, искусство и так далее. Чтобы всё успевать.
Есть старая поговорка:
«Ребенок вырастает и становится себе отцом».
Теперь отцом мне стал ребенок, которого я создал: Рокки и Рэмбо.
Они обо мне заботятся.
То, что ты можешь сыграть этих двух персонажей,
позволяет пропустить через себя весь спектр жизни.
Обездоленный, брошенный, одинокий — на одном полюсе жизни,
а на другом — распростерший объятия,
любящий всех и любимый всеми.
И я тесно связан с ними обоими.
Я жил в мире смерти.
Я пытался вернуться домой.
Рэмбо был смертельно ранен,
и вот он вернулся домой и сел в кресло-качалку отца.
Он чувствует, как угасает его жизнь.
Мне разонравилась идея,
что этот воин вот так сходит со сцены.
Когда камера отъезжала,
кресло было неподвижным.
Я попросил ребят по визуальным эффектам сделать так, чтобы оно слегка качалось.
Значит, он еще жив.
Хотя во время съемок оно не двигалось.
Я считаю, что мы не должны видеть, как у нас на глазах
умирают наши герои.
Ведь это как раз их мистическая суперспособность.
Я понял, что у Рэмбо никогда не будет дома.
В этом его трагедия.
Без дома, без этой семьи, без любви жены и детей…
…что это?
Это просто…
Это просто снимки, кадры из фильма о чём-то,
чего никогда не было.
Это не жизнь.
Это произведение искусства, очертания и формы воображения.
А вот это реально.
Оно живет и дышит, умирает и истекает кровью.
Вот чему следует посвящать время.
Но если у тебя нет ориентира
и ты идешь по жизни, обесценивая каждый шаг на своем пути,
это оставляет яму.
И эту яму ничем не заполнить.
Лично я могу заполнить ее с помощью своего воображения.
Я хочу как-то показать надежду.
Я работаю в индустрии надежд.
Простите, но грустная концовка — это не мое. Хоть застрелите.
Перевод субтитров: Вадим Иванков